Детство, или прелюдия к кадетству

Из своего раннего детства помню лишь один эпизод: в трёхлетнем возрасте, залезая наперегонки с двоюродными сёстрами по шатающимся ступенькам лесенки на печку, я упал и сломал в локте правую руку. Произошло это в селе Турмасово Тамбовской области. Поскольку я не орал, делать рентген городские врачи не сочли нужным. Кости срослись под прямым углом. Теперь врачи уже были бессильны и обрекли меня на инвалидность. Но мать с их вердиктом категорически не согласилась и разыскала бабку-костоправку. Подвесив меня за руку к крюку в потолке, бабуля сломала сросшиеся кости и вправила их должным образом. Вот тогда-то я наорался вдоволь, но зато с тех пор рука работает исправно. Однажды, уже почти в 30-летнем возрасте, пришлось даже участвовать в соревнованиях по спортивной гимнастике на первенство Рижского ВКИКУ (Высшее командно-инженерное Краснознамённое училище), и рука меня не подвела.

Моё осознанное детство прошло на подмосковной станции Железнодорожной, бывшей (до 1939 г.) Обираловке, где Анна Каренина, по версии Л.Н. Толстого, свела счёты с жизнью под колёсами поезда. По рассказам старожилов, здесь разбойники грабили проезжавших богатых купцов, а всё награбленное добро хранили на соседней станции Кучино.

Переехали мы в Подмосковье с отцом Павлом Алексеевичем и матерью Клавдией Матвеевной из г. Мичуринска весной 1941 года, после завершения отцом срочной службы в Красной Армии, где он был механиком­-водителем танка. Мне тогда шёл шестой год. После переезда нас временно приютили у себя (в товарном железнодорожном вагоне на колёсах) родственники: дядя отца Кириллов Иван Степанович и его жена Дарья Фёдоровна. Затем некоторое время мы жили на частной квартире в дер. Саввино, где мать работала на ткацкой фабрике. Отец поступил на работу в первое отделение Московско-Курско-Донбасской железной дороги, где трудился на различных рабочих должностях: кровельщиком, сапожником, шофёром и машинистом компрессора, почти до конца своей короткой жизни. Тяжёлый труд в военное время сделал своё дело: запущенная простуда перешла в 1942 г. в туберкулёз лёгких, но отец продолжал работать. Можно только поражаться тому высокому чувству ответственности, которое было присуще людям военного поколения. Вот один из множества примеров. Война закончилась, идёт 1946 год, отец работает на ст. Каланчёвская машинистом компрессора. Находится при смерти мой годовалый братишка Женя, и я срочно еду за отцом. Ему сочувствуют, быстро находят подмену, и мы торопимся домой. По дороге отец переживает: «А вдруг мы приедем, а Женя живой? А ведь я бросил работу!». Каково? Сын дождался отца, дважды вздохнул и умер. В октябре 1951 года, в возрасте 36 лет, будучи инвалидом первой группы, прикованным к постели, ушёл из жизни и отец.

Но я несколько забежал вперёд. Вернёмся в 1941 год. Началась война. Работников железной дороги на фронт не брали и не отпускали. У них – бронь. Для них фронт – железная дорога, и специально для них в пяти минутах ходьбы от ст. Железнодорожная, в десятке метров от железной дороги, поставили жильё – списанные и продуваемые всеми ветрами шесть кузовов пассажирских вагонов, по два параллельно, каждая пара – под одной крышей. Каждый кузов разделён на четыре отсека, по 9 кв. м на семью. Многодетным семьям придавался ещё и тамбур. Сквозь щели тонких дощатых перегородок можно было без труда напрямую общаться с соседями. Совершенно никаких удобств. Худо-бедно, но жить можно. Все бросились занимать «квартиры», в том числе и мой отец. Но у местного коменданта на этот счёт свои планы, и в узкое оконце вагона сначала полетела на улицу отцовская форменная фуражка, а следом за ней - и мелкие пожитки. Тут вступились друзья отца и остудили пыл ретивого управдома. Но комендант на этом не успокоился и добился увольнения отца с работы за самовольное вселение. Правда, музыка коменданта играла недолго: вскоре отца на работе восстановили, оплатили вынужденный прогул и дали жильё в другом вагоне (каждая пара считалась одним вагоном). Радость наша была неописуемой. Почтовый адрес был очень простой: Ст. Железнодорожная МКЖД, вагон-кузов № 1. Кирилловым.

Отец сразу же приступил к благоустройству. Первым делом он сложил кирпичную печурку, которую мы зимой были вынуждены топить антрацитом практически непрерывно, с короткими паузами на прочистку зашлакованных колосников. Потолок отец обшил фанерой и засыпал шлаком, а в окне сделал форточку. В этих «апартаментах» дольше всех из нас, вплоть до 1957 года, прожили мать с моим младшим братишкой, родившимся, как и я, 1-го ноября, но на 11 лет позже, в 1946-ом году. Его назвали тем же именем, что и умершего братика, – Евгением. В 1957 году мать с Женей переехали в Мичуринск. Оказалось, что они поторопились: в том же году вагоны снесли, а всех жильцов переселили в новый дом, построенный возле ж.-д. станции Карачарово, вошедшей в 1960 г. из области в черту Москвы.

Немцы при подходе к Москве нас изредка бомбили, а мы поначалу убегали в лес. Запомнились во время одного из налётов истошные крики обезумевшей от страха соседки-хохлушки: «Ратуйтэ! Ратуйтэ!» (Спасайте!). В этот момент рухнула труба котельной, питающей теплом бараки, но фашист, к счастью, немного промахнулся: бомба упала чуть в стороне, и само здание котельной почти не пострадало. Долго ещё об этом налёте напоминала залитая грязной водой воронка с головастиками. Отец философски рассудил, что чему быть, того не миновать, и мы бегать от бомбёжек перестали.

Спустя некоторое время после переселения в вагон мать уволилась с ткацкой фабрики и устроилась на работу уборщицей в барак-общежитие железнодорожников. Кстати, вскоре фабрику разбомбил фашистский самолёт, и факт работы матери на ней остался неподтверждённым. Получая в общежитии только ставку уборщицы за свою основную работу, мать ещё бесплатно работала истопником котельной общежития, куда сама носила со склада уголь и так же, бесплатно, топила большую многоконфорочную печь для приготовления пищи и прочих нужд жильцов общежития. Такое положение вещей местное начальство объясняло отсутствием ставок.

Известно, что честным малоквалифицированным трудом много не заработаешь, и общего заработка родителей катастрофически недоставало, поэтому они вынуждены были подрабатывать в нерабочее время. Отец купил у кого-то по дешёвке старинную, но вполне работоспособную швейную машинку «Зингер» с ножным приводом, отличавшуюся удивительной универсальностью: он тачал на ней грубые сапоги, а мать, сменив прижимное колесо на лапку, вышивала нежные кружева. С этими кружевами она, как правило, примостившись вместе с другими безбилетниками на подножке поезда, ездила в Петушки, а на деньги, вырученные за проданные изделия, покупала продукты. А я, вечно голодный, с огромным нетерпением дожидался её приезда, мечтая о корке хлеба. Этот вид материнской подработки был хотя и сравнительно лёгким, но малоощутимым. Более прибыльной была разгрузка вагонов с углём, чем мать иногда и занималась вместе со своей напарницей, соседкой по вагону, тётей Вити Котова, с которым мы в будущем учились в одном взводе 2-го МАПУ. Отцу такая тяжёлая работа была не по силам.

Только благодаря этим приработкам мы держались на плаву, хотя и постоянно ощущали голод. Деликатесом был суп из крапивы с воробьями, подстреленными дядей отца. Уминали мы, хотя и с меньшим удовольствием, котлеты из картофельных очисток. Помню, с каким трепетом, получая в магазине хлеб по карточкам, я ожидал довесочка, так как отламывание от буханки было наказуемо. Помню, как глотал слюни в ожидании остатка каши, когда мать наполняла ей банку для отца, лежавшего в больнице. До сих пор мне стыдно за кусочек сахара, случайно застрявшего в углу сумки, взятой у соседки для похода в магазин. Я его обнаружил, съел и долго в этом никому не признавался. А сахар тогда считали по кусочкам: шесть кусочков в пятидесяти граммах!

Примерно так же, как и мы, впроголодь, жили почти все «вагонники» (как, впрочем, и «барачники» – жильцы трёх деревянных бараков). О какой­-либо мебели никто даже не мечтал. У нас, например, кроме швейной машинки, были железная кровать, сундук, стол и отцовский сапожный верстачок. Правда, как-то после войны одна семья из ближайшего к нам барака № 1 внезапно и несказанно разбогатела, выиграв по облигации государственного займа крупную сумму денег, равную стоимости автомобиля «Москвич». Полученные деньги были незамедлительно пропиты: мол, не были богатыми, нечего и начинать.

Никаких игрушек и книг, за исключением некоторых школьных учебников, у меня не было. Да и с учебниками поначалу было туговато: на весь класс по рукам ходил один задачник. Не знаю, как в других школах, а в нашей Железнодорожной средней школе № 11, в первый класс которой я пошёл в 1944 году, было именно так. Но должен с удовлетворением отметить, что для физических занятий в школе были созданы прекрасные по тем временам условия. В просторном спортзале стояли гимнастические снаряды и шведские стенки. В школьном дворе была установлена трапеция с шестом и канатом, оборудованы беговые дорожки, возведены два бума и вырыта специальная продолговатая яма с уложенным вдоль неё бревном для отработки равновесия.

Я был очень непоседливым и шаловливым мальчишкой, любителем острых ощущений. Все школьные снаряды и сооружения я на переменах и после уроков тысячекратно облазил. А в упомянутой яме однажды весной, классе, помнится, в третьем, чуть было не утонул: пытаясь перейти наполненную водой яму по бревну, сорвался, а плавать не умел. На моё счастье, в нашу смену учились десятиклассники, и один из них меня спас.

Зимой во время перемен мы устраивали в спортзале соревнования по прыжкам на перекладину (турник) с отодвинутого от неё как можно дальше спортивного козла. Под перекладину стелили мат. Однажды, в спешке, мат не положили. Я прыгнул и промахнулся, не сумев зацепиться за турник. Очнулся в школьном медицинском кабинете.

Летом все мальчишки на переменах выбегали на улицу и оккупировали трапецию и бумы. Сражаясь на бумах с соперниками, иногда приходилось приземлялся на спину; удовольствие – ниже среднего. Но самым увлекательным занятием, которому мы предавались после уроков по нескольку часов кряду, была игра «отмеряла». Она развивала прыгучесть, выносливость и силу воли. Не завидую крупным ребятам, под которыми некоторые «козлы», испугавшись падающей сверху тяжести, неожиданно приседали. Потом таких «козлов» крепко били. Благодаря этой игре я в будущем при своём небольшом росте довольно легко прыгал через спортивного коня и в длину.

Учёба меня не интересовала, к книжным знаниям тяги не испытывал. Если и была у меня какая тяга, то вовсе не к учёбе, а к озорству. После школьных занятий, хотя мать и пыталась за мной строго присматривать, у неё это не очень получалось, и я пользовался относительной свободой. Безобидными подвижными играми были у нас колдунчики, чижик, лапта, двенадцать палочек. Из спортивных игр увлекались футболом (босиком по корягам) и хоккеем (на ногах – валенки, ворота – портфели, шайба – консервная банка, клюшка – толстая проволока). К слову сказать, многие ребята из моего окружения были отъявленными хулиганами, а некоторые имели впоследствии по нескольку отсидок. Чего стоили только Ваня Рыльков, братья Филатовы и Толя Тарелкин. Шкодничали мы постоянно, досаждая и взрослым, и детям. Играли и в карты, и в другие далеко не детские и не интеллектуальные игры.

С наступлением весны снег всегда сходил, в первую очередь, с насыпи железной дороги, куда мы собирались для игры в расшибец. Для этого, как известно, нужна бита. Отличные биты у нас получались из капсюлей­-детонаторов от снарядов. Мы подкладывали капсюли под колёса поездов, где они со взрывом расплющивались и приобретали нужную форму. Когда подсыхала земля возле наших вагонов, появлялась возможность игры в пристеночку.

А ещё у нас была непристойная игра под названием «Куриные домики». Возле ямы из-под перенесённого в другое место туалета мы делали из прутьев маленькую пирамидку, приглашали новичка и предлагали ему разбить этот «домик» с завязанными глазами. Получив согласие, за дело принимался его предшественник: завязывал бедолаге глаза, разворачивал его на 180 градусов и, взявшись за один конец палки, другой окунал в нечистоты, а затем вкладывал испачканный конец в руки жертвы. Последствия бывали разными. Я, например, попавшись однажды на эту удочку, успел частично вытереть руки о лицо обидчика.

Но что это за мальчишки, которые не играют в войну, которая от нас недавно отступила и оставила после себя некоторые «трофеи»? Наши игры с оружием и боеприпасами порой заканчивались плачевно. Как-то в пылу «атаки» я так увлёкся, что пропорол одному «фашисту» штыком от винтовки Мосина одежду и немного зацепил живот. Однажды ребята нашли в лесном окопе патроны, и мы решили их бросить в костёр. Спрятались за деревьями, ждём. Патроны не взрываются. Юра Филатов предлагает подойти и выяснить, в чём дело. Мы не соглашаемся. Обозвав нас трусами, он вышел из укрытия и направился к костру. Вдруг раздались выстрелы, Юра схватился за лоб, а из-под ладони хлещет кровь. Наш смельчак припустился бегом к дому с криками: «Ой, залейте, залейте! Скорей залейте!». Рана оказалась не очень опасной и вскоре зажила.

Вот такие у нас были забавы, описание которых составило бы целую повесть. Но мы играли, кроме того, ещё и на музыкальных инструментах. Братья Филатовы научили меня аккомпанировать на их гармошке Мурку, а на гитаре – Гоп-со-смыком, при этом последняя песня состояла сплошь из крепких выражений, большей частью в адрес Гитлера и его приспешников, и мы её пели с большим удовольствием. У Дарьи Фёдоровны, о которой я упоминал раньше, я научился играть на её трофейном аккордеоне страдания. На этом моё музыкальное образование закончилось. Позднее я шутя рассказывал знакомым, что с детства был музыкально одарённым ребёнком и освоил игру на трёх инструментах: на гармошке, гитаре и аккордеоне. Их эта шутка веселила по той простой причине, что стоило мне только запеть, как все разбегались в разные стороны.

Кстати, Дарья Фёдоровна работала вместе с моей матерью в общежитии кастеляншей, а по призванию была затейницей: ни одно мероприятие в красном уголке общежития не обходилось без неё и без её игры на аккордеоне. Забавно было наблюдать, как девчата во время танца по её условному сигналу начинали трясти задницами. Это был один из их коронных номеров.

Из-за моей бесшабашности со мной всегда что-то приключалось. Однажды, катаясь на велосипеде Ивана Степановича (я его звал просто дядей Ваней), я посадил впереди себя на раму крупного соседского мальчишку. Мы прилично разогнались и вдруг камнем падаем на дорогу, а велосипед летит через нас. Оказалось, что сломалась передняя вилка. Дядя Ваня, к моему счастью, не очень расстроился, а вилку ему кто-то сварил. В другой раз, уже зимой, я, катаясь с крутой горки, сломал чужие лыжи (своих не было). В ту же зиму умудрился даже обломить носик чужого конька, попав в трещину. А потом мать была вынуждена за всё это расплачиваться. Позднее у меня появились свои коньки: одна женщина принесла отцу коньки с ботинками и попросила приспособить ботинки для ходьбы, а коньки ей были не нужны. Их я прикручивал, как и большинство детей того времени, с помощью палок и верёвок к валенкам. Было очень комфортно и тепло. Любимым нашим занятием было не простое катание на коньках, а прицепившись к машине проволочным крюком. За это свирепые водители нас иногда ловили и «угощали кренделями», а у некоторых срезали коньки. Таким же образом мы катались (без коньков) на большой лыже, снятой с найденного в лесу сбитого самолёта. А я мог нарваться и на отца, возившего одно время дрова на газогенераторной полуторке. Цеплялись мы за машины и просто руками, скользя затем по дороге на валенках. Это удовольствие едва не стоило Толе Тарелкину потери почти полностью откушенного языка, а его младший брат Вова погиб под колёсами давшего задний ход автомобиля.

Счастливым обладателем своих коньков я оставался недолго: у Юры Филатова, которому я дал покататься, их срезал, по его словам, какой­-то шофёр. Ещё одним зимним средством передвижения у нас были так называемые «тарантасы». Их мы легко изготавливали сами из достаточно толстого стального прута, изогнув его на дереве сначала пополам, а затем каждую половину – на одну треть от вершины получившейся дуги, в плоскости, перпендикулярной дуге. На этом устройстве мы катались, как на самокате, отталкиваясь одной ногой. Такой «тарантас» был не очень удобен, так как полозья разъезжались в разные стороны. Отец мне где-то раздобыл жёсткий «тарантас», сваренный из труб. Вот это был транспорт! Но радость моя была и на этот раз недолгой. Как-то мать послала меня в магазин, и я позвал с собой Толю Тарелкина. Толя везёт меня на «тарантасе», а навстречу едет трактор, к которому прицеплены большие металлические сани для перевозки брёвен. У переднего края саней восседают наши знакомые пацаны. Как только мы поравнялись, один из них резко дёргает за «тарантас», и я оказываюсь между трактором и санями. Меня затягивает под сани. Жуткая боль. На мои вопли никто не реагирует. Я прощаюсь с жизнью. Моим ангелом-хранителем оказался прохожий, остановивший трактор. Осадив сани назад и вытащив меня на дорогу, водитель врезал мне пинка под зад, но от радости и боли в ноге я этого почти не почувствовал. «Тарантас» разлетелся на части, покорёжился и остался брошенным в кювете. Доплёлся кое-как домой, а мать затеяла стирку. О происшествии молчал, боясь получить добавки. Пришлось через боль сделать несколько ходок с двумя вёдрами до колонки, находившейся от нас на приличном расстоянии.

Рассказывая о полученном пинке, я вспомнил ещё об одном, более увесистом и более памятном. Дело было возле станции. Рядом с блокпостом стоит мужик и, задрав кверху голову, кричит во всю глотку: «Коновалов!!! Коновалов!!!». А Коновалов и ухом не ведёт. Я люблю пошутить и спрашиваю: «Дядь, это какой Коновалов? Который коней валяет, да?». Разъярённый мужик молча разворачивается, и … Вот это был пинок! Всем пинкам пинок! Я отлетел на несколько метров и долго ещё после этого держался за пятую точку, а шутил в дальнейшем уже с оглядкой.

Жизнь рядом с железной дорогой наложила свой отпечаток. В течение семи лет обучения в школе я, как минимум два раза в день, пересекал железнодорожные пути, зачастую пролезая под вагонами составов, формируемых с помощью маневровых паровозов, с риском попасть под колёса. Не менее опасными были и соревнования на перебегание пути как можно ближе перед приближающимся локомотивом, которые мы частенько устраивали. Победительницей в младшей группе, куда входил мой братишка Женя, всегда оказывалась Галька-Пана (по фамильному прозвищу от слова «шпана» детей семьи Филатовых). Однажды, уже в одиночку перебежав рельсы перед электричкой, я едва не попал под встречную и, оказавшись между ними, сбитый воздушным потоком, залёг и натерпелся страха.

Как и некоторые мои сверстники, я в совершенстве овладел техникой посадки на любой тогдашней скорости на поезда, электрички (автоматических дверей тогда ещё не было) и московские трамваи, а также (что гораздо труднее и опаснее) техникой приземления без падения. Эти навыки мне очень пригодились. Я мог без труда накидать угля и дров с проходящего товарняка; возвращаясь из Москвы налегке, не доезжал до станции, а спрыгивал возле дома. Когда стало жить полегче, мы завели поросёнка. За комбикормом или отрубями для него надо было ехать до ст. Серп и Молот первой электричкой, чтобы занять очередь поближе. А мы с ребятами, к тому же, спрыгивали раньше и были первыми из приехавших на одной электричке с нами. Иногда удавалось даже записаться в очередь трижды (давали не более 10-ти кг), а потом нести эти 30 кг наперевес через плечо. Ездили мы за кормами и в Москву, туда же приезжали на салюты. На трамваях катались, конечно, «зайцами». Если кондуктор срывал с головы и выкидывал тюбетейку, приходилось прыгать на ходу и таким же образом садиться на следующий трамвай.

Немного повзрослев, мы стали ездить в московский Центральный Дом детей железнодорожников на спектакли. На нашей станции культурных учреждений не было. Кино мы бегали смотреть в расположенную поблизости воинскую часть. Кстати, с солдатами этой части у моего отца был установлен хороший контакт: он им ремонтировал обувь, а они его снабжали аккумуляторами во время длительного отсутствия электроэнергии и порванными автомобильными камерами для набоек. Кожаные подмётки он прибивал изготовленными собственноручно берёзовыми гвоздями и пришивал заподлицо дратвой, натёртой варом и воском. Для склеивания кожи применялся промышленный клей гуммиарабик, а резиновый клей отец делал сам из каучука и бензина. Отличные подошвы на валенки у него получались из пришедших в негодность прорезиненных соединительных рукавов тормозной системы поездов. От отца я унаследовал знание немудрёной сапожной терминологии, и для меня не было секретом, что такое шпандырь, продержка, поднаряд и прочее. А когда его укладывали в больницу, я надевал отцовский фартук, садился за его верстак и зарабатывал натуральный продукт – молоко – мелким ремонтом обуви.

Известный метод воспитания кнутом и пряником на мне работал лишь наполовину (второй половины в буквальном смысле слова просто не было). За всякие мелкие шалости у отца было для меня своеобразное наказание – выпрямление на небольшой наковальне причудливо изогнутых гвоздей различных размеров: от самых мелких до самых крупных. Немало пальцев я отбил, прежде чем достиг в этом деле совершенства. За более серьёзные проступки, такие, как, например, утеря ключа от комнаты, следовали и более строгие наказания – ремнём. А больше всего мне однажды досталось за потерянные продуктовые карточки почти на целую декаду. Но в то тяжелое время за это, как говорится, и убить было мало. Правда, меня не покидало тогда чувство, что карточки выкрал у меня из кармана один армянин, крутившийся рядом в магазине, где я стоял в очереди. Попадало мне иногда и незаслуженно, по инерции. Однажды отец, не разобравшись в ситуации, по жалобе соседки из другого вагона, отдубасил меня бамбуковой палкой. Это было обиднее всего.

В период с 1943 по 1946 гг. пленные немцы совместно с нашими заключёнными построили между станциями Железнодорожная и Кучино очень красивый деревянный жилой городок, который называли довольно странно: «Гуас», а некоторые – «Фугас». Дома были украшены затейливой резьбой и разрисованы всякими экзотическими животными. Каждый дом был похож на сказочный терем. При строительстве оставались мелкие деревянные обрезки. Мы называли их кубиками и собирали на глазах у немцев, которые за нами гонялись, то ли для острастки, то ли всерьёз. Помимо жилых деревянных, было ещё несколько кирпичных домов, в том числе школа, клуб, гастроном и баня. Кстати, об этой бане. Пришёл я как-то туда помыться. Очередь громадная. Стою, дожидаюсь. Входит мужчина и наивно-вежливо интересуется, куда такая очередь. Один шутник, наподобие меня, отвечает, что в буфет. Мужчина говорит, что ему нужно в баню, и спокойно проходит (как раз в этот момент освободилось место). Нам оставалось только, разинув рты, удивлённо созерцать это действо. А я для себя сделал очередной вывод об уместности шуток.

Происхождение непонятного названия жилого городка меня в дальнейшем заинтересовало, но все расспросы о нём местных жителей и знатоков немецкого языка ни к чему не привели, и этот вопрос время от времени всплывал у меня в голове. Много лет спустя, при очередной встрече с моей уже престарелой первой учительницей Еленой Фёдоровной, случайно зашёл об этом разговор, и я узнал, что строительством городка руководило Главное управление аэродромного строительства (ГУАС), а её муж Борис Иванович в нём участвовал (работал на лесопилке). Теперь всё стало ясно. Я вспомнил, как ходил к Борису Ивановичу за опилками, и понял, откуда произошло странное название городка и откуда появился самолёт, создававший своим пропеллером «метель», которой я любовался, наблюдая за съемками кинофильма «Сказание о земле Сибирской» в этом городке в 1947 году. ГУАС стал нашим единственным культурным центром и любимым местом для прогулок. Значительно позднее я узнал, что автором проекта и главным архитектором жилгородка был Иван Владиславович Жолтовский.

Перейдя в шестой класс, я стал меньше бедокурить, чему в немалой степени способствовал мой двоюродный брат Володя Розов, приехавший к нам в гости из Куйбышева. Володя подарил мне забытый кем-то в поезде фотоаппарат «Арфо», очень похожий на более известный «Фотокор», но с пластинами не 9 на 12, а 6 на 9. Отец отгородил мне в углу комнаты «фотолабораторию», над которой заодно соорудил и лежанку, а для контактной фотопечати сделал небольшой фанерный ящичек с лампочкой внутри и матовым стеклом сверху. Обучал меня фотоделу и снабжал поначалу химикатами и бумагой дедуля-фотограф Николай Николаевич, который жил в Кусково, а к нам приезжал на заработки. За уроками я ездил к нему домой и добился определённых успехов, после чего Николай Николаевич уступил нам по сходной цене немецкий шкальный широкоплёночный (6 см) фотоаппарат. О своей «фотолаборатории» я даже написал школьное сочинение. Родители надеялись, что их старший сын, став фотографом, принесёт пользу семье. Эти уроки пригодились позднее, но стать профессиональным фотографом мне не было суждено, хотя фотографией по мере возможности занимался. А мои любимые фотоаппараты за время моего длительного отсутствия дома любознательный братишка Женя привел в полную негодность. Уже будучи на пенсии, в 1980-е годы, я поднялся на более высокий уровень – занялся цветной фотографией. В домашних условиях дело это было очень хлопотным, дорогостоящим и отнимавшим уйму времени, несмотря на все мои усовершенствования и множество приобретённых промышленных приспособлений. На память о тех днях у меня, кроме цветных фотокарточек, осталось лишь разработанное и изготовленное мною реле времени с набором нескольких программ для полуавтоматической химической обработки различных цветных фотоматериалов. И выбросить это довольно громоздкое реле жалко, и пользы от него – никакой. Всё остальное оборудование сын Юрий передал (с моего согласия) в фотолабораторию по месту своей службы. У него тоже осталась об этом память – сверлильный станок, изготовленный им на базе моего дорогущего польского цветного фотоувеличителя.

Но я снова незаметно для себя отвлёкся. Вернёмся в моё детство. Время шло. Я окончил седьмой класс. Наступило время решать мою дальнейшую судьбу. Многие пишут, что мечтали в этом возрасте о небе, а мы, откровенно говоря, мечтали, в первую очередь, о хлебе. Вопрос о дальнейшем обучении в школе отпал сам собой. Отец в тяжелом состоянии лежит в больнице. Подрастает братишка Женя. Мать с головой загружена работой, чтобы нас одеть, обуть и прокормить. Идти в ремесленное училище, где всем этим обеспечивают и денег за учёбу не берут, мне почему-то не хотелось. В больнице отец узнал о существовании в Москве военных училищ, в которые принимают после семилетки. Выбор был сделан: 2-ое МАПУ (Московское артиллерийское подготовительное училище).

Воспитанники Ленинградского артиллерийского подготовительного училища